28 января 2022, пятница
ОБЛАСТНОЙ ВЫПУСК

Секретные материалы

Миссия в Кабуле

30-12-2021
Конец декабря – это не только подготовка к новогодним праздникам, но и памятная дата начала ввода советских войск в Афганистан. Случилось это 27 декабря 1979 года, когда прошла операция «Шторм-333», в результате которой отряды нашего спецназа захватили дворец афганского президента-коммуниста Хафизуллы Амина, обвинённого Кремлём в тайных связях с США, а столица страны Кабул перешла под контроль советских войск…
Именно с этого дня началась долгая девятилетняя война, оказавшая большое влияние как на жизнь нашей страны, так и на историю самого Афганистана. Сегодня в живых осталось очень немного тех, кто своими глазами видел начало всей этой драматической эпопеи. Один из них – Андрей Борисович ГРЕШНОВ.

В 1979-1980 годы этот человек служил военным переводчиком группы Советских военных советников в Демократической Республике Афганистан (4-я танковая бригада Вооружённых сил Афганистана). В 1981 году окончил Институт стран Азии и Африки при МГУ имени Ломоносова по специальности филолог-иранист с квалификацией референта-переводчика персидского языка. После чего с 1983-го по 1990 годы работал корреспондентом ТАСС в ДРА. А в 2007-2011 годах был руководителем представительства РИА Новости в Исламской Республике Афганистан. Андрей Грешнов – автор нескольких очень интересных книг об Афганистане.
Мы встретились с Андреем Борисовичем и попросили ответить на ряд вопросов, касающихся начала афганской войны, да и не только.
Дороги, которые мы
выбираем
– Андрей Борисович, по своей профессии вы – востоковед, знаток персидского языка… В юности это был ваш сознательный выбор профессии?
– Да, с детства интересовался этим регионом, его культурой и экзотикой. Сильно манил Тегеран, столица Ирана, прозванная «Парижем Востока» – очень хотелось там побывать. Поэтому когда поступал в Института стран Азии и Африки МГУ на отделение по изучению персидского языка, то делал это вполне осознанно.
– Почему же вы попали в Афганистан, а не в Иран?
– Потому что Афганистан – это тоже отчасти персоязычная страна. Таких стран немного – сам Иран, нынешний Таджикистан, который в те времена был советской республикой, ну и Афганистан, где живут народы, говорящие в том числе и на персидском. Классический иранский язык – это фарси, который, собственно, я изучал в Институте. А вот в Афганистане говорят на персидском наречии, именуемом дари. Разница – это примерно как русский и украинский языки. То есть ты вроде всё понимаешь, а когда отвечаешь, тебя не все и не всегда могут понять. Вот это и стало для меня главной проблемой во время первого пребывания на Афганской земле – с моим фарси переводить с дари было сложно. Но потом втянулся… Когда вернулся из первой поездки, моя преподавательница в Институте Татьяна Маркина привела меня в младшую группу и попросила пообщаться со студентами. При этом пояснила: «Видите, как он хорошо знает язык. Только вот за год выучил совсем не тот язык, которому мы его учили. Он говорит на дари, да ещё с военным уклоном. Но говорит безукоризненно» (смеётся).
Что касается причин попадания в Афганистан, то я туда вовсе не стремился. В 1979 году как старшекурсник готовился к обязательной практике-стажировке. Хотелось поехать в Иран, но там в это время началась исламская революция, настоящая смута, поэтому любые поездки туда прекратились. Вот тогда и возник Афганистан. Сначала нас готовили на стажировку в Кабульский университет по линии Министерства высшего образования. Но потом как-то тихо и незаметно нас «продали» Генеральному штабу Вооружённых сил Советского Союза. Генштаб также тихо и терпеливо дождался, пока нас по всем статьям проверит КГБ, как это тогда и полагалось. А потом вышел из тени...
Когда мы пришли получать загранпаспорта и билеты до Кабула, то вместо билетов увидели автобус с зашторенными окнами. Нас туда посадили и привезли в Главное управление кадров Генштаба. Там-то мы и узнали, что отныне являемся военными переводчиками. Отказываться никто не стал – время было такое, когда жили по принципу: раньше думай о Родине, а потом о себе.
Мы подписали все требуемые бумаги, включая неразглашение военной и государственной тайны. И уже через два дня оформлялись в 10-м Главном управлении ГШ, занимавшимся международным военным сотрудничеством, а вскоре – в самолёт и в Кабул…
– Когда это было?
– Июнь 1979 года. Помню, стояла страшная жара, и Кабул буквально утопал в этом жарком мареве...
– Доходила ли до вас в это время какая-либо тревожная информация?
– Нет. Знали только, что в апреле 1978 года в стране произошла социалистическая революция, к власти пришла Народно-Демократическая партия, почти аналог нашей коммунистической. Но и в этом не было ничего необычного – очередной переворот в стране третьего мира выглядел вполне обыденно. Тем более переворот был относительно бескровный. Нам сказали тогда, что в Афганистане отношение к советским людям вполне хорошее, а после революции стало ещё лучше… Единственное, что могло насторожить, так это большое количество военных советников, которые стали прибывать в Афганистан. Раньше были советники только на уровне армейских корпусов, дивизий и полков, а тут советников направили вплоть до уровня батальона…
Впрочем, это вовсе не означало, что наши решили напасть на страну, а скорее то, что Москва просто всерьёз взялась за реорганизацию афганской армии – так было во многих азиатских и африканских странах, избравших путь социализма. Я попал в 4-ю танковую бригаду афганской армии. У нас советников было 15 человек. И всего два переводчика. Я и ещё один парень – азербайджанец, который, кстати, очень хорошо знал язык. Но он вскоре уехал в Союз, а я остался один, и мне пришлось довольно трудно, осваивая на ходу и сам язык, и военную терминологию, которая очень отличалась от того, чему нас учили на военной кафедре Института...
Советского вторжения
никто не ждал
– Как тогда выглядел Кабул? Правду говорят, что в то время он был куда более светским и современным, чем сегодня?
– Да, это так. Кабул был вполне светским городом. Там при помощи наших специалистов шло масштабное строительство современных зданий и сооружений. Женщин в чадрах, закрывавших лица, видел очень мало – в основном это были афганки старшего возраста, да и то на городских окраинах. А вот молодёжь одевалась, как и у нас. Парни ходили в европейских костюмах или в джинсах, девушки – в юбках и брюках. Кстати, студентов в Кабуле было очень много… Нас, советских людей, привыкших к дефициту, поражало разнообразие товаров, которые можно было свободно купить в здешних магазинах, – джинсы, модные куртки, разная техническая аппаратура, продукты от известных мировых брендов… Я застал время, когда в Новом городе вовсю работали рестораны, бары, танцполы, шла торговля спиртными напитками, в том числе и элитными, и при этом в Кабуле не было уличной преступности – от слова вообще! Поговаривали даже, что в городе были два публичных дома… Впрочем, этого я не видел, зато видел хиппи из разных стран мира, которые очень шумно разъезжали по Афганистану на своих «байках»…
В общем, Афганистан был хоть и небогатой, но в целом цветущей мирной страной, абсолютно безопасной для любых иностранцев. Помню, как с нашим советником ехали на «уазике» по горам и у нас сломалась машина. Тут же появились местные крестьяне, которые не только помогли устранить неисправность, но и дали нам воды… Уже через год такое представить себе было невозможно…
– И всё же, в канун ввода наших вой­ск было ли ощущение нарастающей тревоги?
– Нет, не было… Ощущалась лишь напряжённость в афганских политических верхах. Там в это время обострилась политическая борьба. Особенно это ощущение усилилось в сентябре 1979 года, когда при странных обстоятельствах умер президент Нур-Мухаммед Тараки, а его место занял премьер-министр Хафизулла Амин. Это потом выяснится, что Тараки задушили по приказу Амина, но мы тогда этого не знали. Мой командир бригады, полковник Ахмаджан, кстати, был адъютантом Тараки, а наша часть охраняла важные объекты в Кабуле. Поэтому после убийства Тараки командира периодически куда-то вызвали, шли постоянные проверки.
И ещё ходили разного рода жутковатые слухи. Был тогда в Афганистане популярный певец Ахмад Захир, местная эстрадная звезда. Говорят, что у него был тайный роман со старшей дочерью премьер-министра Амина – а дочери у него были очень красивые. Однажды этот певец разбился на своей машине, когда ехал по перевалу Саланг. Авария была такой, что тело оказалось изуродованным до неузнаваемости. Так вот, по Кабулу гуляли упорные слухи о том, на самом деле Захира арестовала местная госбезопасность, в тюрьме его зверски замучили, а подставную аварию устроили уже потом…
В общем, шла какая-то подковёрная, жёсткая и мутная политическая игра, сильно напоминавшая обстановку в сталинском СССР образца 1937 года. Но на нас, советских специалистах, это никак не отражалось, мы жили, работали и отдыхали, как и прежде.
– Чем вам запомнился день переворота 27 декабря, когда наши спецназовцы убили Амина и возвели на афганский «престол» Бабрака Кармаля?
– Да ничем хорошим. Во-первых, меня никто не предупредил о предстоящих событиях. Мы тогда готовились к встрече Нового 1980 года, жили ожиданием праздника – я даже срубил в горах небольшую пихту, чтобы поставить её в квартире вместо новогодней ёлки... В тот день я пришёл со службы и с бутылкой коньяка отправился к товарищу в дом, где жили наши работники из гражданских контрактов. Ночью нежданно-негаданно началась стрельба. Мы с приятелем выскочили на балкон, а на улице – настоящий фейверк из трассирующих пуль, разрывов снарядов! Поэтому когда говорят, что операция «Шторм» якобы прошла тихо и незаметно, не верьте – стреляли по всему городу. Потому что наши брали не только дворец Амина, но и городские объекты, и далеко не везде это шло мирно. Помню, как пули шаркали по стенам и по нашему балкону, а по городу шла бронетехника явно не афганской армии... Ощущение не из приятных, ведь могло и зацепить – кто потом за это отвечал бы?!
Во-вторых, на следующий день узнал, что вошедшие в Кабул советские солдаты уничтожили танковую роту из моей 4-й бригады, которая охраняла здание Гостелерадио. А ведь я хорошо знал этих погибших ребят, с командиром роты, моим ровесником, был даже в дружеских отношениях, он как-то раз приглашал меня на обед… Зачем надо было его убивать?! Уверен, сказали бы им – они бы не стали препятствовать нашему продвижению, а тем более стрелять в советских людей. Но их просто уничтожили! Это произвело на меня лично очень гнетущее впечатление – ну зачем было убивать друзей?! Знаете, именно после этого я почувствовал, что отношение афганцев к нам стало меняться в худшую сторону.
Трудная дорога домой
– Об этом до сих пор много спорят военные историки и ветераны афганской войны… Как вы думаете, наша армия была готова к той войне, в которую втянулась сразу после ввода войск в конце 1979 – начале 1980 года?
– Несомненно, наша армия была боеспособной – да и не могла Советская армия быть другой. Проблема в том, что к ТАКОЙ войне она оказалась не совсем готовой, то есть к войне партизанской, диверсионной – это когда враг одновременно везде и нигде. Армия же готовилась к классическим боевым действиям, то есть с классической линией фронта, с тылом, с понятным и видимым врагом. А тут… Кроме того, для Афганистана не была приспособлена ни наша военная форма, ни – Вы когда увидели наших первых погибших солдат?
– На моей памяти первыми убитыми были солдаты афганской армии, ведь я служил именно в её рядах. После событий в декабре 1979 года нашу бригаду по частям раскидали по всему Афганистану. Весной 1980 года я попал в город Джелалабад, провинция Нангахрар, это на юго-востоке страны, на пакистанской границе, через которую постоянно шли банды душманов. Так что ситуация здесь была очень сложной. Во время марша на Джелалабад в пропасть упал афганский танк – экипаж погиб полностью. Нас с советником послали в командировку под Джелалабад разбираться с этим танком – надо было очистить его от пулемётов и боеприпасов. В районе Герде Катс мы дважды нарывались на душманские засады. По нам стреляли, техника в колонне рвалась на минах, мы ожесточённо отстреливались. Вот там-то на мине подорвался наш грузовик ЗИЛ-131, в котором сидели афганские солдаты из 11-й пехотной дивизии, многие погибли. Именно эти люди и стали первыми увиденными мною погибшими… Впечатление по-первой было очень тяжёлое…
А собственно наших павших я увидел впервые уже во время второй поездки в Афган, в качестве корреспондента ТАСС. Это было на аэродроме города Кундуз – там на металлическом настиле, рядом с вертолётом в ряд лежали наши солдатики, накрытые брезентом. Помню, как из-под этого покрывала торчали обожжённые руки и ноги…
Я не делю советских и афганских солдат. Они все для меня были НАШИМИ, хотя первые, конечно, роднее.
– Каковы ваши впечатления об афганской армии? Была угроза, что ваши афганские подопечные могут выдать вас и советских военных советников в руки душманов?
– Да, такие случаи были, но главным образом в пехоте, которую часто набирали насильно. Призыв шёл так – солдаты, милиция и местная госбезопасность оцепляли кишлак или район города, хватали всех взрослых и молодых мужчин без разбора, ставя их под ружьё. Понятно, что это уже не армия, а самый настоящий сброд, от которого можно было ждать чего угодно. Вплоть до убийства офицеров и советских советников или их выдачи в руки душманов. Но мне повезло – я служил в танковой части, а это была элита. И не просто элита – ведь именно 4-я бригада в апреле 1978 года подняла в Кабуле восстание, которое потом назвали Апрельской революцией.
Мало того, танковые экипажи бригады практически целиком состояли из офицеров. Экипаж танка Т-62 – четыре человека. Так вот, командир, водитель и наводчик были офицерами, и только заряжающий – из призывников. Многие из них учились в Союзе, неплохо знали русский язык, прекрасно относились к нашей стране. Так что никаких проблем у меня с ними не было. Наоборот, они часто предупреждали нас о возможных опасностях – например, куда можно ехать, а куда не стоит и соваться. Я их сегодня вспоминаю только самыми тёплыми словами.
– Когда в августе 1980 года вы первый раз покидали Афганистан, были рады, что уезжаете?
– Был не просто рад, а безумно рад! Начну с того, что перед отъездом целый месяц жутко болел. Однажды, чтобы не получить тепловой удар из-за жары, во время очередного боевого выхода мне пришлось отхлебнуть воды из горной речушки, чего в Афганистане европейскому человеку категорически нельзя делать. И я сразу же подцепил целый инфекционный «букет Абхазии» – паратиф, амёбу, жуткое расстройство желудка и прочие гадости. Температура поднялась под 40, всего выворачивало, текло, как говорится, из всех щелей… Меня, можно сказать, по блату пристроили в Центральный госпиталь Кабула, потому что своего госпиталя у советников не было.
Там три недели пролежал под капельницами. Исхудал так, что друзья перестали узнавать, стал весить всего 46 килограммов. Было очень плохо и муторно, началась сильная тоска по дому… Но вместо дома после выписки ещё на два месяца угодил в инженерно-сапёрный полк в провинции Парван… Так что моя командировка продлилась с положенного одного года до 14 месяцев – понятно, что и этот фактор вдохновения не прибавлял. К тому же война разгоралась и становилась всё более ожесточённой – в нашей переводческой группе уже были безвозвратные потери, в мае 1980 года в БТРе сгорел пятикурсник Саша Матасов…
В общем, когда я всё же уволился и сел в пассажирский самолёт, вылетавший из Кабула, то от радости буквально не находил себе места. Но более всего, конечно же, радовалась моя мама, когда встречала меня в Москве...
(полный вариант интервью читайте на сайте pravda-nn.ru)
Подготовил Вадим АНДРЮХИН.

Сейчас читают


РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ

Пять способов спасти планету, не прилагая больших усилий


СМЕРТЕЛЬНЫЙ ВИРАЖ

Сын генерала полиции устроил аварию с наездом на детей


АРХИВ